Мелетий Новый - история святого имени

gallery img

Житие преподобного отца нашего Мелетия, подвизавшегося на горе Миупольской

Сей божественный муж происходил из земли Каппадокийской, из селения Муталаски, произрастившего и великого Савву, того Савву, который среди многих в то время прославившихся чистотою своей жизни явился как солнце между звездами и затмил почти всех... Принадлежа к одному с великим роду, он один из всех, появлявшихся в промежутке времени, точно отобразил в себе самом черты его душевного благородства, и оказался в наши времена другим Саввою, несравненным в подвижнической доблести. Это объяснит дальнейшая речь. Родителями блаженного были Иоанн и София, своим благочестием и деланием божественных заповедей снискавшие большую знатность, и относительно добродетели имевшие пред другими настолько же преимущества, на сколько в последствии должны были остаться позади своего сына. Может быть, самые имена им были даны не случайно, но сам Бог, в себе самом заключивший знание всех вещей прежде самого бытия, предопределяющий их исход соответственно божественному предведению, и предуказывающий сие тем, кто в состоянии видеть, и здесь хотел показать посредством имен, что родившийся телесно от Иоанна и Софии, и духовно будет тезоименитым порождением Его божественной благодати, и вместе и мудрости (Софии); как это потом хорошо оправдалось. Имея с обеих сторон такое происхождение, дитя обнаруживало сообразное с тем и другим поведение и уже с первого возраста оказалось питомцем Софии (мудрости), т. е. столько же чувственной своей матери, сколько и мысленной, соответственно времени питаясь млеком той и другой.
По природе своей он не очень был способен к легкому восприятию первоначальнейших оснований нашей (мирской) мудрости, но преизбыток усердия восполнял недостатки природного дарования. Он даже изобрел особенное средство, при помощи которого исправлял свою спотыкающуюся природу, средство очень мудрое и вполне достойное в последствии дарованной ему благодати. Поревновав вере кровоточивой и веруя неразсужденно, что если только он коснется воскрилия одежд Иисуса, то немедленно освободится от слабости своей природы, как та освободилась от болезни, он вошел тайно в церковь; спрятавшись под священною трапезою, в то время как иерей готовился совершать божественное таинство, он пробыл там пока исполнилось совершение [таинства], касаясь главою ткани, которую мы называем покровом, и затем тайно вышел оттуда, приняв благодать сообразно с тем, как верил, так что после этого за один урок выучил наизусть вторую песнь Моисея. Так воздояемый сообразно с требованиями детства и святости, он оставался послушным – до некоторой степени и своему отцу по естеству, ибо и это не чуждо нашим уставам, и вполне послушным отцу по благодати, о котором он знал, что пользуется от него еще бо́льшим попечением. А зная сие, он отдавал свою жизнь не только хлебу, от земли доставляемому, но гораздо более – свыше сходящему и питающему ангелов божественному слову, и уже в самом деле был Мелетием (занимающимся, поучающимся), поучаясь в законе Господнем всякий день и всякую ночь, и стремясь сделать божественные свидетельства (откровения) (Псал. 118:31) постоянным своим занятием. Всякую забаву он отвергал, предоставив это другим детям, а сам, будучи еще дитятею, стремился к старческому разумению, и почасту посещал церковь, с удовольствием внимая слову Божию, вкушая до сытости от такой пищи, посредством которой он мог успевать по Богу.
Вместе с умножением возраста он возрастал в мудрости и благодати, переходя от силы к силе и от славы к славе, «доколе достиг... в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова» (Ефес. 4:13). И вот едва он вышел из детства и совершил течение пятнадцатого года, его родители, руководясь человеческим разумением, стали делать приготовления к браку; они нашли и невесту, долженствовавшую, по их мнению, понравиться юноше, вели разговоры о брачном ложе, настраивали свадебные песни в честь Гименея. Но сам он, сохранявший до сих пор полную любовь и полное послушание к родителям, тогда только решил отречься от них совершенно, и все свое желание и всего себя предать единому Христу. Он слышал и помнил, что Им было сказано в евангелии: «придите ко Мне все труждающиеся и обремененные и Я упокою вас» (Матф. 11:28), и в другом месте: «если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев, а при том и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником, и кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником» (Лук. 14:26-27). Находя несообразным этому касающийся его план родителей, руководясь своим целомудренным разумением, и предпочтя повиноваться более Богу, чем человекам, он оставляет родителей, убегает брака и сладостей супружества, так как в них не замечается надежного и точного блага, а много такого, что может повредить избравшим величайшее из всех благ, Христа; оставляет все: сродников, друзей, ближних, имение, стада, самую родную землю и отечество, берет на себя единственное напутствие спасения – крест, и следует за призывающим и путеводящим Христом.
Поднявшись от восточной страны, он пришел во град Константина, и здесь отыскал монастырь, более других приспособленный к наслаждению молчанием – он был некогда обиталищем божественного Иоанна Златоуста, – именно в то время, когда он украшал патриарший престол, почему и сам украшается его именем (носит его название); сюда-то именно приведя себя, и он (наш Мелетий) предает себя Богу и настоятелю монастыря. Подвергшись довольным упражнениям в предварительных подвигах монашеской жизни, и уже завершая третий год, он облекся в священное монашеское облачение, и стал готовиться к совершеннейшим подвигам. Не много прошло времени, и вот он напряжением своей ревности и быстротою преуспеяния оставляет позади себя много его по времени предваривших со-монахов.
Ненасытно жаждая простираться вперед далее, и всегда согреваемый доброю любовью к лучшему совершенствованию, он удалился из этого монастыря, а вместе из города. Он не хотел казаться для иных великим, рассматриваем будучи по сравнению с его, так сказать, монахосогражданами, а вместе с тем он уклонялся от гражданских смятений, – и еще на большее расстояние удлинял свое бегство (Псал. 54:8-9) от мирского замешательства и искал вселиться в пустыне с Илиею и Иоанном, и там ожидать Бога, как говорит божественный Давид, «спасающего... от малодушия и от бури» (Псал. 54:9) своих служителей, и вселяющего их в уединении в надежде на Него. И вот снаряжаясь в путь для отыскания предположенной цели, он считает это дело достойным молитвы, избирает заступником и ходатаем в молитвах славного в мучениках и великого покровителя Фессалоники Димитрия, и достигнув его града, он поклонился святоносному гробу и почерпнул от истекающего в нем благодатного мира.
Когда же он намеревался пробраться до древнего Рима, чтобы таким же образом и там вознести молитвы первоверховному апостолу и оттуда отплыть в Иерусалим, дабы и тамошним святым местам воздать поклонение, то ему явился тотчас же после выхода из Фессалоники некоторый юноша, похожий на евнуха, благообразный видом, благосклонный в беседе, благоприличный нравом и приятный; произнесши обычное приветствие и поравнявшись с ним, как будто в намерении идти тою же дорогою, затем спрашивает: «До какого предела, друг, ты собираешься продолжить свое путешествие?» И когда услышал от преподобного «до Рима», то отвечал: «Путешествие в Рим пока пусть будет отложено, ибо тебе предназначено другое время для прибытия в оный; тогда же ты дойдешь и до Иерусалима, а теперь тебе следует идти к иному мученику: это есть знаменитый Георгий, устроивший себе прибежище негде около Фивейских пределов Еллады, в южном направлении от города». Так сказал ему явившийся и, пройдя с ним довольное расстояние, сделался потом невидим. Мелетий же, догадываясь, что видение есть ни что иное, как божественное промышление, чем оно было и на самом деле, повиновался словам явившегося, и как будто ведомый каким проводником, достиг назначенного ему места, и нашедши там часовню великомученика Георгия, отстоящую от города Фив приблизительно на двадцать стадий, поселился подле нее.
Проведя здесь долгое время, и подвизаясь до поту лица в аскетических упражнениях, он не мог остаться незамеченным, хотя и очень о том заботился, ибо по слову Господа, и «город, стоящий на верху горы, не может укрыться» (Матф. 5:14), но великий свет его добродетели, светло блистая повсюду; возвестил видящим о светильнике и против его воли. Многих заставил он полюбить добро, во многих возжег божественную ревность, побудил их отречься от настоящих благ и обречь себя на жизнь монашескую; затем, сделав их своими сожителями, в короткое время превратил часовню в монастырь.
Когда все у него шло хорошо, и Бог благоволящий к боящимся Его и творящий волю их, милостиво внимающий их прошениям и устрояющий «спасительная» к цели, направлял до сих пор и его стопы, то он вспомнил о прежних своих намерениях, и поставив во главе собравшихся около него монахов одного выдающегося своею добродетелию, сам направляется в Рим, и затем, вспомнив свой обет пред апостолом, снаряжается в Иерусалим. Достигнув Святых мест, насладившись благодати, и с такою полнотою, сколько было можно, удовлетворив своему желанию, он возвратился в свой монастырь, устроенный им, как выше было объяснено, вблизи города Фив. Здесь он был встречен как желанный желанными – собранными им монахами, доставив ему своим внезапным появлением столь-же светлую радость, сколь глубокую горесть прежде навел на них уходом. С тех пор они внимали ему как святому, достигшему полноты святости именно этим самым приобщением святыням, что и было справедливо, и воздавали ему подобающее почтение, получая за то благословение. Но сам Мелетий был далек от того чтобы мнить себя чем-либо великим или сколько-нибудь возноситься над кем-либо из кажущихся наименьшими, напротив он представлял собою образец истинного и нелицемерного смирения, первым исходя на дела по устройству монастыря, и последним возвращаясь, и один восполняя все опущения; сам доставляя всей братии в достаточном количестве одеяние и обувь, отделив для себя однажды на всегда одно и тоже власяное одеяние и одну пару сандалий; а так как это не могло сохраняться в целости во все время его подвижничества, то он часто зашивал разодранное и поправлял посредством заплат. За то, что, отличаясь в такой степени всякою добродетелию, он показывал себя столь же великим в высокотворном смирении, он еще более всеми был ублажаем. Воздержанию он, по выражению блаженного Павла, так подчинил и поработил тело (1 Кор. 9:27), что даже при дозволенном вкушении воды никогда не напивался до сытости или не во время (сверх положенного времени). Иногда встретившись где-нибудь случайно с прозрачными и чистейшими струями, приятно пораженный их видом, он был увлекаем даже до желания (напиться ими), обличая таким образом, что он все таки человек, и ни в чем не чужд общей нам природы; но и тогда он только допускал себе то наслаждение, что зачерпал воды сосудом и вместе показывал это спутникам, прославляя Творца, и затем опять выливал.
Сливая с требовательностию воздержания приятность смиренной беспритязательности, он никогда не уклонялся от общей трапезы, обращая внимание на немощи некоторых братий и нисходя к таким, и в этом подражая моему Иисусу, который по крайнему снисхождению не презрил быть названным ядцею и винопийцею. Но и общение трапезы имело только своим предлогом служение телу, а на самом деле скорее было предложением духовной пищи, так как она начиналась песнопением и кончалась песнопением, сопровождаясь во все свое течение приправою священных чтений, отличалась простотою и обилием необходимого, и чужда была излишества и всякой роскоши, так чтобы тело не было опечаливаемо недостатком пищи, но и не тучнело от пресыщения, и не возбуждалось к своеволию. Хотя он при начале своего подвижничества, пока не прекратились всякие взыграния плоти, удовлетворял потребности тела только одним хлебом и водою, однако он положил более снисходительные правила для общей трапезы, которые способны были поддержать слабость большинства, так что он допустил умеренное вкушение вина и ежедневно одного варива, приправленного елеем, кроме дней, посвященных посту, когда предположил или сухоядение, или полное воздержание от пищи. Всем позволено было вкушать от предлагаемого сколько кому заблагорассудится; но он сам вкушал не более того, сколько нужно было для того, чтобы не казаться пред братиею постящимся и поддержать жизненные силы, укрепить свое мужественное, выносливое и так сказать адамантовое тело для неявных и одному Богу известных подвигов, а равно и для внешним образом проявляемых и видимых трудов, от которых и до ныне остаются еще многие памятники и останутся на долгие веки.
Современники и очевидцы говорят, что делом его рук было перенесение тяжеловесных камней, которые казались полезными для монастырских построек и для других были неудобоподъемлемы. Он же, сам великий святой, был первым работником по разведению садов и огородов, еще и теперь остающихся около монастырей. Таким образом, работая собственными руками, довлея себе и своим и христоподражательно служа другим, он усердно усваивал себе похвальбу божественного Павла. Но постоянные занятия этими трудами оказались для блаженного препятствием к посещению учрежденных в церкви собраний, и случалось иногда, что он не поспевал к священному единению братий, сообща воспевающих божество; однако кто, прибывши прежде его в церковь, мог бы с Давидом сказать: «отворите мне врата правды» (Псал. 117:19); вошедши в них, исповедаюсь Господу и в церквах прославлю Тебя, Господи, «вечером и утром и в полдень поведаю и возвещу» (Псал. 54:18), чудеса Твои; «и семикратно в день прославляю Тебя» (Псал. 118:164), и «весь день я... простирал к Тебе руки мои» (Псал. 87:10). Ибо и он сам (Мелетий) выполнял определенное для каждого время и сверх того за все во всякое время благодарил Господа. Но какой список достойно исчислит особенные его труды, которые он переносил, уходя в клеть свою и запираясь от внешнего шума, и моляся к Отцу, видящему тайное, исчислит его бдения, псалмопения, неутомимые стояния, коленопреклонения, превышающие всякое число, биения в грудь, источники слез, продолжающиеся иногда целую ночь, и другое таинственное деяние добродетели? Ему приличествовало и сие Давидово возглашение: «в полночь вставал славословить Тебя за праведные суды Твои» (Псал. 118:62), и еще: «предваряю рассвет и взываю, на слово Твое уповаю, очи мои предваряют утреннюю стражу, чтобы мне углубляться в слово Твое» (Псал. 118:147-148); а еще приличнее мог бы он произнесть, говоря, что и целые ночи, на равне со днями, я провел во бдении; присоединив к тому следующее: «я изнемог от вопля, засохла гортань моя» (Псал. 68:4), «от голоса стенания моего кости мои прильнули к плоти моей, я уподобился пеликану в пустыне; не сплю и сижу, как одинокая птица на кровле, и я стал как филин на развалинах» (Псал. 101:6-8) и «душа моя повержена в прах» (Псал. 118:25) склоняясь в молитве вместе с телом и смиряясь под крепкую руку Господа... Другие же слова: «каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постелю мою» (Псал. 6:7), не знаю, как ему присвоить, разве только за постель и кровать прямо поверженную на земле циновку, на которую он склонялся после величайшего и уже более невыносимого труда, давая отдых утомленному телу, и кратким послаблением, как раскаленное железо водою, закаляя к новым опять трудам и поту. Ко сну он склонялся на столько, что, казалось, его губы не переставали шептать мудрое оное изречение: «Я сплю, сердце мое бодрствует» (Песн. 5:2) и тотчас вставши он мог бы воспеть: «ложусь я, сплю и встаю, и Господь защищает меня» (Псал. 3:6). Таким образом он обогащался плодами молитвы, сея во слезах и собирая в веселии многоплодную жатву.
Сообразно с обетованием ему суждено было вкусить труды своих плодов: такой род жатвы является менее обычным в духовных упражнениях, но соответствуют взаимно друг другу плоды и труды, те и другие находятся во взаимном отношении или лучше суть одно и тоже – плоды и труды, получая различение только в одном слововыражении. Если кто трудится ради добродетели, то и плод от трудов получает в том же самом, и труд его становится достижением добродетели, что во всяком случае есть пожатие плода, но и самое пожатие обратно называется трудом. Посмотрим теперь, как это было с нашим святым и какие труды он пожал от постоянного и упорного делания добродетели. Никогда не было, чтобы он предал ногу свою на преткновение – «ноге своей не дал поколебаться» (Псал. 65:9), почему и хранящий его ангел никогда не дремал, а злобно наблюдающий пяту тех, кто наблюдает его главу, хитрый и многокозненный оный змей, не перенося такой добродетели мужа, так неблазненно благо направляемой, от которой он уже получил многия и тяжкие поражения во главу, пытается возвратить удар поражающему его, и со своей стороны наносит удар. Он возбуждает сильные боли по всему его телу, воспользовавшись как поводом крайне суровым образом его жизни, и особенно в ногах, внедрившись в них в виде каких-то злокачественных нарывов; он думал, что таким образом он ударит под ногу своего противника, сделает его более слабым и менее напряженным в борьбе; но он обманулся, и в том, чем надеялся победить, приготовил себе только более явное поражение; гораздо после он уже досадовал на себя самого и раскаивался, что с самого начала вызвал на бой такого борца, как некогда Иова. И когда он признал в нем такого мужа, который заставил его обнаружить собственную злобу и хитрость, причем праведный явился еще более праведным, то он не видел других средств нападения на него самого; ибо он не находил у него ни имения, ни стад, дабы их отнятием попытаться его опечалить, ибо как это было возможно по отношению к нестяжательному и все променявшему на одну единственную жемчужину, Христа, и скрывшего оную в недоступной сокровищнице своей души, предлагающего этот же самый способ и товарищам своим в этом добром промысле. Он не находил возможным и нападения на плотских детей, так как подвижник прежде поспешил избегнуть такого рода ловушки, предпочтя девство и безбрачную жизнь браку. И вот он (враг) всецело обрушился на детей его, рожденных им во Господе; подувши на них, сколько только мог, яростно, и устремивши на них потоки испытаний, приразившись всеми своими духами лукавствия, он одними был отражен, нашедши их более твердыми и укрепившими основание дома на неподвижном камени; но были и такие, которых он нашел неразумно выстроившихся на песке: потрясши их дом, он и их самих похоронил под развалинами великого разрушения. И нет ничего удивительного, если и здесь окаянный обрел себе часть, когда и среди божественного собора апостолов он нашел Иуду; но все-таки и здесь – от большей части, почти даже ото всех, исключая двоих или троих отпадших, он потерпел поражение. Впрочем, подробный отчет об этом пока пусть будет отложен, а теперь наша речь постарается яснее представить телесную язву подвижника, и показать, как и над нею он превозмог при помощи Христа, дающего силу (ср. 1 Тим. 1:12), и какие от плодов своего мужества он пожал венценосные труды терпения.
Вследствие поражения, но́ги святого были в худом положении, за нарывами следовало воспаление, за воспалением – ломота; объем нарывов возрастал от притока зараженной влаги, а не умеренное стояние на молитвах и непрерывность других телесных трудов делало такой прилив постоянным. Вследствие того он испытывал сильнейшие боли, и добрая община его учеников и сподвижников усваивала себе эти страдания; и таким образом каждый был печален, как будто он сам выносил весь труд.
Когда святый находился в таком положении, в монастырь прибыл один врач: монахи, увидев его и узнавши, кто он, приняли его приход за Богом посланное благо и привели к нему преподобного. Они весьма сострадательно объяснили признаки его болезни, и просили, чтобы он оказал всевозможную помощь своим искусством. Он со своей стороны обещал это, а Мелетий, хотя именно он и был страждущим (пациентом), относился ко всему этому столь философски и так мало внимательно, что о своей собственной болезни не удостоил врача ни единым словом, а больше обращал внимания на него самого, и видя умственными очами скорее, чем чувственными, воззревши на тайного врача и предусмотрев по Божией благодати будущее, сказал: «А ты позаботься сам о себе, врач, и распорядись о своем доме, как на то будет твоя воля, ибо на третий день от этого, ты уже не будешь жить здесь, но тебя примет то обиталище, какое ты себе приготовил своими делами». Он сказал это, тот выслушал, и события оправдали. Но это уже есть чудо дара прозрения, и речь моя, если забежавши вперед как бы по необходимости, коснулась и этого эпизода (постороннего предмета), то все-таки желает, возвратившись к язве, опять заняться ею.
Итак, божественный муж, пренебрегал лечением ног, весь занятый духовною заботою; нарывы его лопнули от излишнего накопления гноя и раны сделались открытыми: отсюда – гниение, от которого развелось большое количество червей, и которое само чрез них все более распространялось на близлежащие части тела, особенно на правой ноге. Хотя и отягощаемый до такой степени болезнию, великий этот столб терпения, казалось, больше находил в ней себе наслаждения, и ценил своих червей как многоценные камни или жемчужины, приготовляющие ему его венец терпения, облитый гноем, как золотом. Поэтому он не только не позволил им выпадать из язвы, но если какой незаметно выпадал, то он сам брал выпавшего и клал на свое место. Таков был наш подвижник в деле терпения; он стремился к тому, чтобы превзойти самого великого Иова, не нуждаясь даже в черепке для обтирания гноя своей раны.
А каков он был в деле веры, о которой говорится и верится, что она способна передвигать горы и все может – это покажет наглядно самое дело и нам не будет нужды в других словах.
Был у святого один ученик, по имени Марк, по сану священник; ему он обыкновенно поручал произнесение при трапезе славословия (благословения), и тот послушно исполнял повелеваемое. Марк, достигши жизненного предела и почивши в мире, переселился ко Господу. И вот тотчас настал час трапезы; когда же тело было выставлено и братия собралась, то один из них, погруженный в печаль и обливаясь слезами, взглянув на настоятеля, сказал: «Позволь, отче, монаху Марку сказать стих». Он это спросил – или выражая свою печаль, что обыкший благословлять уже не сделает этого более, или же, что я скорее предполагаю, не сознавая что́ говорит, и не будучи пока способен верить, что вера сильна на столько, что даже и мертвым может дать голос. А отец, врачуя слабость его веры и веря слову по благодати изрекшего оное, что все возможно для верующего, обратился к лежащему и сказал: «Благослови, сын мой Марк!» И, о чудо, мертвый услышал, открыл глаза, простер руку к лицу, сотворил крестное знамение и, двигая губами произнес стих, и за тем опять явился лежащим в прежнем виде.
Что же сказать относительно его ревности и его в ней горячности? Он был другой Илия или Петр, дышущий пламенем в устах, и предающий виновного немедленной смерти. Приходит наконец речь моя к ним, и должна коснуться тех не спасшихся детей, которые даже отреклись от сыновних к отцу отношений и гибельным образом погибли под бременем собственного падения.
Среди обширного хора окружающих святого учеников находился и некто Никодим, во всем том, что касается послушания и власти, нисколько не менее прочих наученный и испытанный, но еще не признанный от отца достойным начальственного и иерейского сана. Поддавшись самолюбию, побежденный своеволием и презревши ступень подчинения, он самовольно отправился в Фивы к занимавшему тогда архиерейский престол и тайком восхитил себе сан священства предвидя гнев отца, так как он поступил (в данном случае) без его ведома, а может быть смущаемый и собственным сознанием, как дерзнувший не по достоинству, и с обеих сторон (точек зрения) уличаемый, как погрешивший самонадеянностию, он рассудил не возвращаться более в монастырь, но остаться где-то там около города. Но Божий суд привел его и против воли к неумытному судье, и заставил понести справедливое наказание за дерзость: способ, как это сделалось, в высшей степени удивителен и страшен. Довольное время господствовала засуха, и жаждущая земля грозила Фивейцам неурожаем. Фивейцы совершали литии, и мольбами призывали Божество к ниспосланию дождя. Но «молитва их возвращалась в недра их» (Псал. 34:13), до ушей Господа Саваофа не достигала, пока они, придя к сознанию, не прибегли к единственному [лику], способному склонить к ним божественную милость, к великому Мелетию. После всенародного молебствия, при котором присутствовал и Никодим, исполняя в виде иерея литию, они прибыли в часовню великомученика Георгия, обращенную, как выше сказано, святым в монастырь, и взявши его соучастником молитвы, получили желаемый исход, так как при возвращении их в город разразился проливной дождь; а Никодим, как только показался отцу (т. е. Мелетию) в священническом одеянии, тотчас получил повеление, сопровождаемое некоторым сдержанным выражением гнева, снять свое облачение и влезть в одну яму, случайно тут оказавшуюся и прежде вырытую – в наказание за свое дерзкое своеволие. Это было исполнено; лишенный иерейского одеяния, Никодим был ввержен в яму, а многолюдная толпа – разве толпа не всегда толпа? – негодовала на такой суд, одни осуждали жестокость судьи, иные его грубость. И вот, обратившись к самоуправству, они извлекли Никодима из рва, и убедили его – о, несчастный! – опять облачиться по иерейски, и взяли его с собою при обратном шествии крестного хода, чего совсем не подобало. Но – о, страшный суд верховной правды! – ни мало не умедлив, не вынося такого зрелища, чтобы отеческий приговор был недействительным в продолжении целого часа, она настигает литию (крестный ход), прежде чем та достигла внутрь города, потрясает воздух непрерывными движениями и столкновениями облаков, и вот – при самом храме ревнителя Илии пред входом в город – поражает молниею и похищает из среды всех одного Никодима. Таким образом ревности отеческой делается как бы соревновательницею ревность божественная, и тот, кто отверг наставление и обличение праведного, впал в руки Бога живого, и понес столь страшное наказание. Так поступил ревнитель Бог, Бог отмщений, вступающийся во всем за установления собственных рабов.
Рассматривая это событие, я нахожу и то достойным удивления, что в одном и том же (действии) заключалось и наказание погрешившему и благодеяние народу, которому ниспослан был желанный дождь. По истине, это может быть поставлено наравне с чудотворениями Моисея. Там казни поражали Египтян, и миновали Израильтян, одних море пропускало немокренно, а других потопило под своими волнами – вследствие воздействия жезла Моисеева, разделившего на ту и другую сторону подобающее; и здесь, очевидно, молитве Мелетия – он для нас новый Моисей – следует приписать появление дождя, дабы достойные получили от молитвы благодеяние, а совершивший нечестие против Бога и своего духовного отца – тем, что недостойно предвосхитил благодать и отверг справедливое исправление, – был восхищен из среды живущих, чтобы не видеть славы Божией, которою, как он знал, прославляющие Его в свою очередь прославляются, и отлучен был от благодетельствуемых водою, а сам сделался жертвою противоположной стихии; собственным примером он должен был умудрить других – не презирать человеколюбия и долготерпения Божия и не подвергать бесчестию отеческого суда. И так дело Никодима имело такой исход.
Теперь следует сказать о Стефане и Феодосии, двух других монахах; хотя (относящиеся к ним) события последовали и не тотчас (вслед за предыдущим), но соединятся (с ним) однородностию такого же или еще большего безумия.
После того как отцем были устроены и другие монастыри и собранное им монашеское братство, согласно с древним благословением, начало расти и множиться, не хотела, конечно, бездействовать и зависть, и вот она вселяется в единомысленную оную и равночестную в злобе двоицу, победительного в лукавстве Стефана и лжеименного Феодосия. Желая славы человеческой, они ради ее лицемерно вели подвижническую жизнь; когда же при сопоставлении с истинною добродетелию в великом, они оказались медью по отношению к чистому золоту, то они не могли этого вынести, в место желанной славы стяжавши стыд. Желая поправить свое поражение, один из них, Феодосий, угнездился где-то по близости и всячески старался поражать неуязвимого в упор направленными ударами и стрелами, клеветою и насмешками, – полагая, что в глазах всех, с кем он беседовал, уменьшение славы святого послужит к приумножению его собственной. Однако и перед людьми он достигал совершенно обратного тому, чего хотел; ни одна из злобных насмешек не достигала неуязвимого, напротив, он только (напрасно) поднимал пыль до неба и тем только пачкал свое лице, и возбуждал в зрителях громкий над собою смех; тем более он не утаился от глаза, пред которым ничто не остается скрытым, и не на долго ему суждено было избегнуть Божьего суда. Когда он оказался неизлечимым в своей злобе, он осужден и на телесную болезнь соответственную духовной, постигнутый сумасшествием, стал лаять как собака, и таким образом покончил свою жизнь.
А Стефан, посланный к Царю, пытался пускать стрелы издали, употребляя оружием дело злое, клевету. Цель его была – низвергнуть блаженного под предлогом его духовного убожества, и того кто действительно был беден на всякое достойное порицания и осуждения дело, слово или помышление, и достоин был Царства небесного, этого человека Божия, лишить настоятельства над братиею, как слишком простого и неспособного, глупого и неграмотного и совсем не умеющего руководить монахами; а если бы это удалось, то – естественное отсюда следствие – (смертельно) поразить правых сердцем, ибо – что другое значило лишить такого руководителя и наставника людей, хорошо приобыкших быть им направляемыми, и неблагосклонно настроенных ко всякой извращенной злобе? Когда это сделалось им известным, то поразило их в самую средину сердца и возбудило двойное огорчение – с одной стороны они негодовали за отца, несправедливо преследуемого, с другой стороны они предусматривали вред, какой бы они понесли сами, если бы злоба восторжествовала и вместо такого настоятеля они получили бы в замен волка. Пришедши к самому преподобному, они печало

Дни памяти:
Пол святого:

Мужчина

Новомученик:

Нет

Даты памяти

Поиск по имени